Когда волхвы не зажигали свеч, толпились робко, зябнули у входа, когда уже затих младенца плач, и смущена, ещё бледна от родов, молчала мать, склонённая к нему, то мирный хруст овса, дерев ночных скрипенье, да мерный снега ход, да в котелке кипенье – вот звуки первые в младенческую тьму.
Когда под нищий свет одной свечи к босым ногам Марии на солому сложили свитки шёлка и парчи, сосуд серебряный склонили к золотому, заплакала Мария, не стыдясь. Залог Его пути, дары сверкали жёстко, казались щёки детские из воска, крестообразно тень кидала коновязь.
Мария плакала. И Рождества звезда склонилась низко в небе. И с поклоном волхвы простились. Длинная чреда усталых всадников тянулася по склонам, метель водила по снегу пером. Но был спокоен вид и вдох, и выдох детский, и праздник звёзд над краем Вифлеемским – всё детством показалось и добром.
О, Рождества блистательный приход! Бессмертного младенца пеленанье! Земля, как роженица, сына ждёт: метели вой, развёрстое дыханье, и полночью с холмов стекает пот.
Там за стеною, в ледяной пыли, за небесами, за звездою алой глаза другой роженицы – земли – следили и счастливо, и устало, не веря обновленью своему…
Смотри, Мария, видишь, голубица, как счастливо земля себе дивится, и это чудо – Сыну твоему!
|